Svetlana (mirantel) wrote,
Svetlana
mirantel


ЗА КУЛИСАМИ

Вы стояли в театре в углу за кулисами,
А за вами, словами звеня,
Парикмахер, суфлеры и актеры с актрисами
Потихоньку ругали меня.

Кто-то злобно шипел: «молодой да удаленький,
Вот кто за нос умеет водить».
И тогда Вы сказали: «Послушайте, маленький...
Можно мне Вас тихонько любить?»

Вот окончен концерт. Помню степь белоснежную
На вокзале Ваш мягкий поклон.
В этот вечер Вы было особенно нежною,
Как лампадка у старых икон.

А потом – города, степь, дороги, проталинки...
Я забыл то, чего не хотел бы забыть...
И осталась лишь фраза: «Послушайте, маленький...
Можно мне вас тихонько любить?»

1918 . Харьков.

В декабре состоялся вечер в пользу учеников гимназии Родионовой. «Ими была разыграна забавная пьеска собственными силами». В связи с разрывом Я. Я. Калнынем контракта с труппой, предполагалось, что в Малом театре будет драма или «театр комедии» Мурского.

Закончилась немецкая оккупация.

В 1919–1920 гг. Малый театр назывался Домом просвещения им. Луначарского. В нем параллельно работали 2 труппы: драматическая труппа Губвоенкома под управлением известного артиста и режиссера, крупного провинциального театрального деятеля Н. Н. Синельникова, работавшая под эгидой ХООП (Харьковского отделения отдела пропаганды) и Всеукраинский еврейский народный театр «Унзер Винкль», которым заведовал М. Рафальский.

В репертуаре русской драматической труппы был «Королевский брадобрей» Луначарского, «Измаил» Бухарина, «Мадам Сене-Жен» Сарду, «Женитьба Фигаро» Бомарше, «Враг народа» (Доктор Штокман) Ибсена, «Уриель Акоста» К. Гуцкова и др.

В репертуар еврейской труппы входили пьесы «Времена Мессии» Шолом-Алейхема, «В городе» Юшкевича, «Плутни Скапена» Мольера (днем для детей), «Без вины виноватые» Островского и др. Режисер М. М. Тарханов ставил некоторые спектакли как в русской, так и в еврейской труппе.

Весной 1920 г. малый театр получил название 2-го Советского драматического театра (I-м Советским драмтеатром назывался бывший городской), а в 1922 г. – Дома Искусства (или Народного дома искусства).

Труппа Н. Н. Синельникова работала до 1923 г., а еврейская труппа – до перевода столицы Украины из Харькова в Киев (1933–34 гг.).

Запустевшее после Гражданской войны здание «Виллы Жаткина» было передано группе молодых актеров Киевского театра им. И. Франко, которым было поручено вместо передвижного организовать стационарный украинский театр в Харькове. Юрий Смолич вспоминает, что здание было совершенно не готово к приему артистов, и они вынуждены были ночевать на соломе на полу в бывших «номерах» кафешантанных девиц. В середине театрального сезона 1921–22 гг. театр был переведен на Сумскую ул., 9  (в здание городского), а «номера» остались общежитием для артистов, преимущественно украинской драмы. Отремонтированная «Вилла Жаткина» вновь вошла в комплекс театральных помещений Малого театра.

В 1921–23 гг. в нем находился Харьковский героический театр, в котором впервые в Украине была поставлена пьеса В. В. Маяковского «Мистерия – Буфф», на одном из представлений которой присутствовал автор. В Героическом театре В. Маяковский выступал на своем 12-летнем юбилее «Дювламе»  (14/XII–21 г.). Труппа театра состояла из любителей и профессиональных актеров.

В 1927–28 гг. в дальнем крыле Малого театра (Дома искусств) был Польский клуб, в котором в закрытом зале показывали немое кино («Пат и Паташон на льдине», «Мес-Менд» и др.).

После последнего большого наводнения 1931 г. была проведена последняя капитальная реконструкция театра. Сняты ступеньки на углу «Виллы Жаткина», заложены входные двери, реконструированы внутренние помещения. «Вилла Жаткина» окончательно стала частью Малого театра.

С 1929 г. по 1937 г. в нем был ТРОМ (театр робітничої молоді). Названия Малый театр и Дом искусств перестали употреблять. Труппа ТРОМа была молодежной и, вначале, частично любительской. В репертуаре были «Чудесный сплав» Киршона, «Чужой ребенок» Шкваркина, «Аристократы» Погодина и др. Ставились спектакли на украинском и русском языках. Любопытно, что в одно и то же время «Чудесный сплав» шел в открытом в 1933 г. театре Русской драмы и в ТРОМе. Из него перешла в украинскую драму и стала превосходной актрисой Куманченко.

Свободные помещения театра использовались для концертов, смотров самодеятельности, конференций, гастролей.

В 1939 г. Малый театр был назван Домом народного творчества, директором которого был И. М. Рудаев. В нем работали многочисленные кружки, в том числе драматический, и самодеятельные коллективы.

В конце августа – начале сентября 1941 г., когда фронт приблизился к г. Харькову, театры и другие зрелищные предприятия были эвакуированы. На базе Дома народного творчества была создана агиткультбригада (сокращенно «Акубрия») для обслуживания прифронтовой полосы и частей Красной армии, находившихся в то время в Харькове и вокруг него. В бригаду вошли участники самодеятельности Дома народного творчества (ДНТ), студенты-выпускники театрального института и несколько актеров. Все они по различным причинам призыву не подлежали и вошли в бригаду добровольно. Возглавил бригаду И. М. Рудаев. Бригада работала 2 года, прошла фронтовой путь от Харькова до Волги и вновь до Харькова, участвовала в обслуживании частей Западного, Юго-Западного и Сталинградского фронтов, выступала с концертами и лекциями на передовой, зачастую под обстрелом, выпускала боевые листки.

Дом был связан многими нитями с актерами и персоналом всех этих театров. Артисты снимали углы и комнаты в доме, некоторые жили довольно долго, бывали в гостях, лечились у зубного врача, заказывали косметические мази у фармацевта (патентованных тогда не было), делились эмоциями и волнениями театральной жизни, некоторые из них (Г. Хоткевич, Азимов) становились знакомыми и даже друзьями.

В 20-х гг. старый актер Лещинский организовал кружок и учил старшее поколение детей сценическому искусству. Некоторые его наставления запомнились на всю жизнь. Из этого поколения вышли 2 актрисы, одна из них заслуженная (Комолова).

Во время голода 1932–1934 гг. район стал небезопасным. Под Харьковским мостом ночевали беспризорные. В густых зарослях сирени на правом берегу р. Харьков и даже во дворе клуба им. Антошкина находили себе приют «урки» (так тогда называли воров и бродяг) и проститутки, заходили ночевать в подъезд кирпичного дома. Когда на лестнице раздавался шум, жильцы не знали, надо ли выскочить на помощь, или шумят специально, чтобы открыли дверь и было легче ворваться в квартиру. Вместо разносчиков лакомств по подъезду ходили голодающие, стучали в квартиры, просили хлеба. Давали, что могли, но и самим было очень трудно. Скудные пайки не обеспечивали сытости: вместо сахара давали «подушечки» с повидлом, вместо мяса – таранку или селедку (о мясе нечего было и думать). Иногда давали немного крупы. Зима была холодной, старая система отопления выходила из строя. Керосинки переносили из кухонь в комнаты, там же готовились и грелись перед тем, как уложить спать детей, раскаляли на керосинке железный утюг и проглаживали простыни, чтобы дети не ложились в ледяную постель. Почему-то запомнилось, как сидели в комнате в зимнем пальто и жарили селедку. Было чуть теплее, но запах стоял ужасный.

Часто было не только холодно, но и темно: прекращала работать «турчанка» (так называли турбину городской электростанции, купленную в Турции). Сидели при свечах, керосиновой лампе или просто вокруг керосинки.

Церабкооп (центральный рабочий кооператив) на углу Куликовской и Мещанской улиц стал коммерческим магазином, в котором продавали хлеб без карточек. Очереди стояли толпами до самой Харьковской набережной. На улице находили труппы умерших от голода и замерзших людей. Освещение на Харьковской набережной работало. В темноте старались не ходить, детей провожали в школу и встречали. Даже когда ходили вечером из одной квартиры в другую, девочек провожали родители.

Жизнь в доме приглушалась, но продолжалась. ЖАКТ превратился в жилкооп, потом появилось домоуправление, подчиненное городским структурам. Самоуправления больше не было. Зубной врач закончила вечерний стоматологический институт, электрик стал инженером. Мальчики старшего поколения из школы пошли в фабзауч и профтехшколы, работали на заводах, строительстве, хлебозаводе. Девочки 2-й и 3-й генерации учились в школе. Брат хозяйственника (мелкий делец) женился на красавице-соседке  намного моложе себя, холил ее и не разрешал работать, ее сестра вышла  замуж  за жившего в той же квартире администратора Малого театра. Хозяйственник умер, его жена пошла на работу. Одну из двух комнат у нее забрали. Вновь началась волна уплотнений. Сдавали углы землякам, дальним родственникам. Въехавшая временно пара дальних родственников осталась жить навсегда, забрав сданную им комнату. Сын финансиста, работавший на ХТЗ, на рассвете стучал соседке и провожал ее по темной набережной к трамваю, ехал вместе с ней на завод, не подозревая, что она станет в будущем его тещей.  Прекратились чаепития на балконах.

Постепенно захирел и был закрыт маленький базарчик у водопроводной будки, закрыта и сама будка. Сняты полуразрушенные столбы (остатки арки с надписью «Вилла Жаткина»), сняты трамвайные рельсы с Куликовской улицы.

В середине 30-х гг. был закрыт клуб им. Антошкина, снесена эстрада и скамьи перед ней, сломаны кусты персидской сирени. В здании клуба осталась библиотека, разместилось общежитие техникума. На голой, выжженной солнцем площадке занимались физкультурой, загорали, проводили военные занятия. Несколько позже на месте эстрады построили высокое одноэтажной кирпичное здание для технических нужд, всегда стоявшее на замке.

Для жителей кирпичного Дома клуб им. Антошкина и Малый театр были близкими («домашними»). Репертуар их был разнообразен и даже непредсказуем. Во второй половине 30-х гг. в Малом театре остался только ТРОМ, но к этому времени интересы жителей Дома расширились: был отличным театром «Березиль» (украинская драма), потом  переименованный в театр им. Т. Г. Шевченко, в 1933 г. открылся вновь театр русской драмы (Н. Н. Синельников и В. М. Петров), которые тоже заняли свое место в жизни Дома.

Праздник не считался праздником, если в этот день, накануне или во второй день праздника не были в театре. Даже под новый год часто шли в театр, а затем мчались домой встречать новый год. Посещение театра было праздником: не пропускали ни одного спектакля в украинской драме, посещали многие спектакли – русской драмы, лучшие – в ТРОМе, реже – в опере, ходили на просмотры новых спектаклей, был абонемент в филармонию, на концерты.

Остались в памяти исполнение М. Крушельницким ярких и совершенно разноплановых ролей маленького солдатика в «Загибелі ескадри» и Тевье-молочника в одноименной пьесе; В. Чистяковой в «Талане», «Платоне Кречете» и «Евгении Гранде»; П. Куманченко в маленькой роли уборщицы в «Вас вызывает Таймыр» и др.

Анна Каренина в исполнении А. Воронович (русская драма) казалась более убедительной, чем А. Тарасова, более беззащитной, мягкой и эмоциональной. В спектакле «Интервенция» совершенно неподражаемой была Э. Мильтон в роли мадам Ксидиас – ее реплика «Женя – штучки» сохранялись в лексиконе харьковчан много лет; Л. Колобов в роли аптекаря в той же пьесе.  Остались в памяти многих сдержанный и внутренне эмоционально-напряженный образ женщины-комиссара в исполнении К. Суковской в «Оптимистической трагедии», комедийные роли А. Волина.

Харьков всегда был театральным городом. До революции в нем работали такие великолепные актеры и режиссеры как Щепкин, Самойлов, Кропивницкий, Карпенко-Карый, Саксаганский, Заньковецкая, Н. Н. Синельников, Петипа, Блюменталь-Тамарин, Тарханов и др., гастролировали Комиссаржевская, Орленев, Мейерхольд, братья Адельгейм и др. После революции работали Марьяненко, Бучма, Ужвий, Сердюк, А. Крамов, Л. Скопина, Антонович, Хвіля, Паторжинский, Литвиненко-Вольгемут, Гмыря, Бравин, Татьяна Бах, В. Хохряков, Я. Азимов, Норд, Р. Черкашин, Матов  и др. Были не так известны в масштабах страны, но пользовались любовью публики В. Мизиненко, К. Гайжевская, Колосова, Тамарова, позже – Сухарева, Тарабаринов, Розен, Табаровский, Кубанцев и др. Часто гастролировали известные театры из Москвы, Киева, Саратова, Ленинграда и др. Многих из них видели на сцене жители Дома разных поколений.

Во второй половине 30-х гг. жизнь сделала очередной виток. Появилось радио в каждой квартире, а в некоторых – телефоны. Незаметно исчез из дома рабочий «из бывших», выехала суровая одинокая женщина – осколок гражданской войны. Дочь дворянки вышла замуж в Москве за писателя и забрала к себе мать. Квартирант женился на дочери квартиросъемщика и стал Зятем. Дочь бестужевки вышла замуж за заводского мастера. Закончило институты первое поколение «детей»: сын хозяйственника стал инженером-путейцем, женился и с женой и ребенком уехал в 1940 г. по назначению в Пермскую область. Сын прораба тоже стал инженером, женился, появился ребенок. Сын финансиста стал филологом, затем поступил в аспирантуру в Киеве. Представители второй генерации «детей» – дочь электрика и дочь кассира закончили в 1941 г. мединститут, вышли замуж (одна из них за квартиранта), родились дети. Дочь юрисконсульта и бухгалтера в 1939 г. поступили в ХГУ, дочь зубного врача – в 1940 г. в мединститут.

Во второй половине 30-х гг. интересы молодежи дома стали дифференцироваться. Выделилась группа «технарей» и прагматиков и группа гуманитариев – любителей литературы и искусства (их было большинство).

С середины 30-х гг. наряду с театром важное место в жизни Дома занимала книга. Вместо читальни и библиотеки клуба им. Антошкина ходили в детскую, а затем взрослую читальню Публичной библиотеки (библиотеки им. Короленко), не пропускали ни одного свежего литературного журнала, следили за выходящими книгами, читали старые книги из личных библиотек, в которых сохранились заложенные между страницами, пожелтевшие от времени цветы (напр. библиотека семьи поэта П. Грабовского).

У финансиста (бывшего прекрасным специалистом, которого высоко ценили, несмотря на формальное только четырехклассное образование) была прекрасно подобранная библиотека. В ней имелись не только лучшие из новых изданий, но и раритеты. Книгами пользовались аккуратные читатели из жителей Дома. Чтение, правда, стало разнообразным: причудливо переплетались А. Аверченко, Остап Вишня, «Записки кирпатого Мефистофеля» Винниченко, Зощенко, Эдгар По, Эжен Сю, Р. Ролан, И. Микитенко (прогремевшие тогда «Ранок» и «Уркаганы»), «Педагогическая поэма» А. С. Макаренко, «Роман Міжгір'я» І. Ле, Багрицкий, Паустовский, молодой К. Симонов, А. Блок, В. Маяковский, Н. Асеев, М. Светлов, В. Луговской, И. Эренбург и многие другие. И, конечно же, классика.

Внимательно следили за событиями в Абиссинии и Испании, с интересом читали «Испанский дневник» М. Кольцова. Слушали в филармонии таких прекрасных чтецов, как Яхонтов, Шварц, Э. Каминка, Журавлев. Восхищались лекциями по истории музыки Соллертинского, каждая из которых была шедевром, ходили на диспуты.

В 1940 г. в Харьков приезжал И. Эренбург – читал «Падение Парижа». Достались только входные билеты – слушали стоя.

Гуманитарии старшего поколения молодежи собирались обычно на 4-м этаже. Там был довольно широкий круг молодых литераторов, филологов, артистов, историков и любителей искусства других профессий, в частности аспиранты физики-ядерщики. На этих встречах бывали иногда молодые писатели И. Муратов, В. Собко, тогда еще молодой, но популярный артист музкомедии Иванов, скрипач А. Лещинский, впоследствии лауреат конкурсов и профессор института искусств в Харькове. Часто бывал историк Н. Рашба (впоследствии известный в Харькове специалист по украинско-русско-польско-турецким отношениям в средние века) со своими приятелями, которых шутливо называли «Ной и те, кто со мной». Будущий литературовед и писатель Я. Гордон, в будущем заподозренный в космополитизме, вынужденный уйти с работы, уехать в Таджикистан, ставший там заведующим кафедрой и автором ряда книг (о Г. Гейне, Матэ Залка, «Как я был космополитом», «Эпицентра» и даже детектива). Его 4-х томное исследование о Г. Гейне было издано не только на родине, но в Японии и Германии. Дружба с ним филолога (сына финансиста) уходила корнями в 1933 г., когда они вместе работали на ХТЗ.

Для младшего поколения попасть на эти встречи было не только интересно, но считалось честью.

В квартире напротив собирались музицировать (старинные романсы, классическая музыка, «новые» романсы, такой как «Джон Грей», «морские» романтические песни), говорили об истории музыки и литературе, отнюдь не пренебрегая ставшим модным джазом (Кнусевицкий, Утесов).

На втором и третьем этаже интересы были чисто литературными. Во второй половине двадцатых и тридцатых годах в одной из квартир бывал Гнат Хоткевич. Посещения его вначале были чисто прагматическими (лечился у зубного врача), а затем возникло знакомство домами. Он был неординарной личностью, но был скромен и мало говорил о себе, хотя о нем упоминают Д. И. Багалей и Д. П. Миллер в «Истории г. Харькова за 250 лет его существования (до 1905 г.)». В 1903 г., – пишут они, – в Народном доме «пришлось приискивать других лиц, которые согласны были не брать денег на расходы. Составилось 2 труппы: одна малороссийская, состоящая главным образом из рабочих под руководством Гната-Галайды (г. Хоткевича)... Труппа под режиссерством Гната-Галайды играла более года по 2 спектакля в месяц, так же и в летнее время».

В конце 20-х – тридцатых годах у Г. Хоткевича уже был хороший дом в Высоком поселке (2-я продольная, 10 поперечная, д. № 9), стоявший в большом саду с вишневыми деревьями. Жена его во втором браке  «чорнобріва, чорноока» красавица была его преданной помощницей. Детей назвали: Богдан и Галя. Дома он часто ходил в «выщиванке» гуцульского типа с шнурком у ворота. В первой половине 30-х гг. вообще мужчины летом носили косоворотки или разного фасона рубашки с украинской вышивкой на воротнике и рукавах. В магазинах продавали тесьму для отделки с украинскими узорами и купоны с черно-красным и сине-желтым орнаментом, из которых шили женские блузы и платья. Жили скромно, временами скудно, так как заработки были неравномерны. Особенно скромен был Г. Хоткевич по отношению к своей одежде, хотел, чтобы лучшее досталось семье. Однажды жена купила ему новый костюм такого же цвета, как старый – серый, но купила втайне, так как он возражал против покупки. Купила и повесила в шкаф рядом с его одеждой. Как-то Г. Хоткевич  заметил его и спросил, что это висит. Жена ответила: «Это же твой старый костюм». Через пару месяцев, когда Г. Хоткевич привык к виду костюма, жена вынула его и дала надеть, чтобы в нем пойти на какую-то важную встречу. «Смотри, он совсем как новый, – сказал Г. Хоткевич. – Я же говорил, что незачем покупать новый». И начал носить костюм с удовольствием.

Однажды, он подарил дочери стоматолога только что изданную «Кам'яну душу», новенькую, еще пахнущую типографской краской. Она поразила не только драматичностью событий, но и романтичностью чувств, поэтичностью, особой музыкой слова.

Инженер и историк, этнограф и музыкант, писатель и режиссер (он был режиссером самодеятельного «Гуцульского театра», в котором работал Лесь Курбас, участвовал в режиссуре в Харьковских театрах – 1920), он был непоколебимо предан украинской национальной культуре, искусству, музыке и литературе, и сам  был виртуозным бандуристом, играл на нескольких инструментах. И, вместе с тем, будучи человеком разносторонним и интеллигентным, не опускался до национальной ограниченности.

В 1930-х гг. его перестали печатать и переиздавать, они жили на скромный заработок преподавателя музыкальной школы по классу бандуры и случайные заработки, а в 1938 г. он был репрессирован, дом вскоре реквизировали. Жена увезла детей из Харькова, отдала в разные семьи и поехала в Северный лагерь, чтобы быть вблизи от него и чем-то помочь. Перед отъездом она зашла попрощаться, но боялась зайти в квартиру, чтобы не нанести вред. С трудом удалось уговорить ее взять немного денег и продуктов на дорогу (что было в доме). Судьба семьи Хоткевича была долго неизвестна. В годы «оттепели» по телевизору показали музей Хоткевича в каком-то небольшом городке Западной Украины, организатором и директором которого была его жена. Из ее рассказа стало известно, что Г. Хоткевич погиб в 1938 г. и посмертно реабилитирован.

Во второй половине 30-х гг. в Дом приходил молодой начинающий талантливый поэт Михаил Кульчицкий. Знакомство с ним восходило к литературному кружку Дворца пионеров, под который в 1935 г. было отдано здание бывшего Дворянского собрания, а затем ВУЦИКа, который сумел сплотить и заинтересовать любящих литературу и поэзию старших школьников. Когда третья генерация детей кирпичного Дома едва осмеливалась читать в кружке свои стихи, М. Кульчицкий был признанным его лидером, а затем поступил в ХГУ. Постепенно литературный кружок Дворца пионеров перестал быть центром притяжения. Собирались в Доме, приносили свои стихи, обсуждали, советовались, спорили. Без сомнения, М. Кульчицкий был самым талантливым и один из собиравшихся в Доме стал настоящим поэтом. Для остальных это был этап жизни. Полюсами симпатий был Багрицкий и Маяковский, Асеев. Видели у Багрицкого не только романтическое, но и преобразующее начало, у Маяковского, вопреки расхожему мнению, – лирические и даже грустные стихи («Лиличка, вместо письма») и др. М. Кульчицкий занимал наиболее гражданственную позицию и по четкости, лаконичности и наполненности строки был ближе к Маяковскому. Да и внешне он чем-то напоминал его, когда стоял и читал стихи, иногда рассекая воздух рукой. Тогда он хотел написать большую поэму, но у него не получалось. Вскоре он уехал в Москву учиться и, приехав в Харьков, зашел, полный московских впечатлений. Во время войны 1941–1945 гг. он ушел на фронт вместе с отрядом студентов Литературного института. Место гибели его было нам долго неизвестно, до тех пор, пока на памятных досках Волгоградского мемориала в планетарии  первый же луч света высветил его фамилию.

Во время финской войны (1939 г.) был мобилизован Зять. Во дворе бывшего клуба им. Антошкина формировался автобат, командиром которого  он был назначен. Гуманитарий по характеру и образу мыслей, экономист по образованию, лектор-международник по призванию и работе, он заскакивал домой в длинной шинели и отчаянно говорил: «Любой мой солдат понимает в машинах больше, чем я. Пока она едет – я понимаю, когда становится – не знаю, что с ней делать. Ведь солдаты –  шоферы или трактористы. Я подаю рапорт о переводе». Автобат сформировался и отправился под его командованием, дав в помощники сведущего человека. К счастью, вскоре разобрались и перевели Зятя на политработу. Он благополучно закончил финскую войну, не был отпущен из армии, переведен в Латвию в свою часть, забрал туда семью и за полтора месяца  до начала войны, как и все офицера гарнизона, отправил семью в Харьков.

Что-то носилось в воздухе... Все жили в предчувствии войны...

22 июня 1941 г. она началась. Многие высыпали на улицу. У репродукторов в виде раструбов висевших на улице, слушали выступление Молотова. Лица были напряженные, суровые, но уверенные. У немолодой женщины по совершенно неподвижному лицу катились слезы: она знала, что такое война. Молодежь пошла в военкоматы. Фронт начал откатываться на восток. Ничего не было известно о Зяте. Во дворе Дома открыли щель (земля была только на поверхности, а под ней – щебень, обломки кирпича, строительный мусор, которым засыпали болото или озеро?), установили дежурства молодежи на чердаке и крыше. Оконные стекла заклеили крестообразно полосками бумаги, вечером занавешивали байковыми одеялами для маскировки. Вечером и ночью мужчины дежурили в подъезде. Начались воздушные тревоги.

Но первая бомбежка Харькова началась днем без объявления воздушной тревоги, и первые в городе бомбы упали на квартал, в котором находился кирпичный красный Дом. Городская электростанция находилась на правом берегу р. Харьков, сразу же за Харьковским мостом, по ту сторону Московской. Это все знали. Но никто не знал, что в помещении маленькой табачной фабрики внизу Черноглазовской у Горбатого моста был организован цех, в котором делали моторы для самолетов. А немцы знали. И бомбили полосу Харьковской набережной от Харьковского до Горбатого моста.

Все были на работе, дома остались только старики и дети. По радио передавали арию Гремина: «Любви все возрасты покорны...». Взрыв бомбы... «Ее порывы благотворны»... Звучали зенитки… «И юноше в 17 лет...» «Воздушная тревога, воздушная тревога!» Значения первого взрыва не поняли – еще не было опыта – но звук зениток знали. Схватили возмущенно вопящих полуодетых детей и побежали по лестнице в подвал. Дойти до щели не успели. Дом тряхнуло так, что, казалось, он сейчас повалиться, послышался звон стекол... Налет продолжался надолго. Самолеты отогнали.

Когда стихли залпы зениток, жители Дома вышли на улицу. Весь переулок от Куликовской улицы почти до Малого театра был засыпан мелкими осколками стекол, вперемешку с толченым стеклом. Бомба разрушила прямым попаданием одноэтажный дом во дворе «Виллы Жаткина», построенный в 30-х гг. впритык к торцевой стене красного кирпичного Дома. Вторая – попала посреди Куликовской улицы, образовав небольшую воронку. Разрушена прямым  попаданием  маленькая аптека на углу Куликовской и Черноглазовской улиц. Одиночные мелкие бомбы попали в реку в районе Мещанской, не причинив разрушений.

В день бомбежки и в последующие дни люди из разных районов города толпами ходили смотреть на следы бомбежки. Тогда это было еще непривычным. Комнаты в квартирах были засыпаны стеклами, стеклянная пыль в левом крыле попала даже в закрытые ящики шкафа, в которых лежало белье. Окна забили фанерой. В комнатах стало темно, днем зажигали свет.

Фронт продолжал откатываться на восток, и Харьков стал тесным, забитым тыловыми службами и госпиталями. Улицы заполнялись воинскими машинами, ходили патрули. Начали эвакуировать крупные заводы на Урал и Алтай. Город был забит ранеными. Студентки-медички и студентки-гуманитарии пошли в госпитали ухаживать за ними. Мобилизовали мужа одной из девочек 3-й генерации (свадьбу праздновали за месяц до войны), инженера-строителя (сына прораба). Отошли на восток фронтовые госпитали и учреждения тыла, начали эвакуироваться учреждения и учебные заведения. Уехали «спецы» со своими производствами, медики с госпиталями.

Город опустел. Дом стоял полупустой, смотря пустыми фанерными окнами на обезлюдевший переулок. Осень была ранней и холодной. Сидели в комнатах в пальто. В конце сентября была перерезана железная дорога на Купянск, и с 3/X–41 г. с забитого Южного вокзала  эшелоны пошли через Москву, огибая ее, направляясь потом к Волге.

Последним уехал не подлежащий призыву Филолог, направляясь на фронт вместе с агиткультбригадой (Акубрией) Дома народного творчества. Надеясь на возвращение имущества, осталась дочь Жаткина. Домов она не получила, бедствовала, вслед за немцами ушла на Запад, затем вернулась. Ее видели в 1958 г. – страшную беззубую старуху (а она была красавицей!). О судьбе своего сына (внука Жаткина) она не знала. Дальнейшая ее судьба неизвестна. Имевший бронь и поэтому не мобилизованный зять бестужевки через день после отъезда зубного врача вывез и продал ее зубоврачебный кабинет и мебель, хотя судьба Харькова еще не была ясна. Он добровольно пошел служить к немцам и после освобождения Харькова уехал с ними в Германию, в конце войны примкнул к советским войскам, вернулся ее участником через 3-4 года после окончания войны. Бестужквка умерла, дочь ее говорила, что в Германии они бедствовали.

Инженер (сын прораба), выйдя из окружения под Киевом, хотел узнать судьбе своей семьи. Вечером, уже в темноте, он зашел к своей бабушке, очень старой и почти неподвижной, отказавшейся уехать с семьей («Мне все равно умирать, не хочу связывать вам руки»), чтобы узнать о судьбе близких (бабушка жила в сером доме). Измученный, он решил остаться до рассвета, но уйти не успел – его выдали соседи. На рассвете его увели. Существуют две версии его гибели – он был повешен или расстрелян как военнослужащий и  (2-я) – погиб в Дробицком яру вместе с бабушкой. Муж погиб в первые же месяцы войны. Вернувшаяся с университетом после освобождения Харькова его жена (историк, любительница музыки) плакала, бродя в депрессии по улицам города, пока приехавший отец не забрал ее во Львов, откуда родом была ее мать (бухгалтер, варшавская гимназистка). В Харьков она больше не возвращалась, преподавала историю музыки в филармонии. Зять попал в Латвии в окружение и вышел из него со своей частью (о судьбе его узнали почти через год, когда ему удалось разыскать семью), провоевал всю войну, был ранен и контужен, награжден, остался кадровым военным, служил и демобилизован на территории России, умер в Твери через много лет от осложнений, связанных с ранением. Его жена, дочь кассира, врач, на всю жизнь сохранила любовь к музыке и книге.

Филолог (сын финансиста) не подлежавший призыву, полтора года мотался с Акубрией по фронтам, был актером и лектором, контужен под Сталинградом, вывезен за Волгу и всю жизнь страдал от последствий контузии. Он написал две кандидатские диссертации, ни одну не защитил (одна погибла в машине вместе со всем реквизитом Акубрии во время бомбежки, вторую не приняли, так как в ней не было главы об образе Сталина в советский поэме). Он стал преподавателем, но отлично писал пародии и эпиграммы, руководил в самодеятельности драмкружками и ставил спектакли.

Поэтесса не вернулась в Харьков, кончила в Москве литфак, стала журналисткой и писательницей (Л. М. Неменова).

Дочь зубного врача стала нейрохирургом, кандидатом наук, но сохранила литературные наклонности.

Атмосфера Дома оказала влияние на все поколение молодежи.

Во время войны были полностью разрушены все здания на Харьковской набережной от Черноглазовской до Жаткинского въезда, включая Малый театр и «Виллу Жаткина», Горбатый мост. В квартале, очерченном Харьковской набережной и Куликовской, Черноглазовской и Жаткинским въездом сохранились только 3 дома: серый каменный и красный кирпичный дома и здание фармацевтического института (бывшая богадельня). Все здания  между Жаткинским переулком и Мещанской сохранились. Разрушена правая сторона Мещанской, но не полностью. Стена старого каменного дома, в котором был Церабкооп, сохранилась. Кирпичный красный Дом не был разрушен, но пострадал. Разрушенные квартиры восстанавливали самостоятельно, и те, кто вернулся из эвакуации, получали ордера на свободную площадь в других районах.

После войны из коренных жителей Дома в него вернулись только 2 старушки: бывшая красавица, ухаживавшая 10 лет за лежавшим в постели парализованным мужем и вынужденная пойти работать на старости лет, так как ей не хватало стажа для пенсии, и одинокая женщина-врач. Обе они оказались в сером доме.

Кирпичный красный Дом стоял с обезображенным фасадом, окнами и балконами, выкрашенными в различные цвета и захламленными. Спортивная площадка разрушена. На месте сада – гаражи, остатки чахлой зелени. Сохранилось только 3 старых дерева.

После войны вместо разрушенного деревянного Горбатого моста временно лежали кладки, потом построили новый хороший мост, разобрали развалины, и на месте старых зданий на Харьковской набережной и Черноглазовской, Малого театра и «Виллы Жаткина» выросли новые дома с магазинами в первых этажах, здания институтов. Бывшие дома Жаткина продолжали стареть. В «хозяйском» доме вместо отсутствующих тяжелых дубовых входных дверей так и остались временные, железные, их только покрасили. Одряхлели и стали нежилыми дома по Куликовской (от клуба им. Антошкина до Мещанской ул.) окна их были забиты и зияли пустотой – дома предназначались под снос. В 1991 г. сняли аварийные балконы 2 и 3 этажей в правом крыле кирпичного Дома.

К 1992 г. большая часть обветшавших зданий на этом отрезке Куликовской была восстановлена кооперативами и предприятиями.

Начался новый виток жизни и новая история района.

Другие времена, другие люди, другая жизнь...

Январь 1992 г. – январь 1993 г.

Приложения

Перечень упоминаемых улиц
Старое название
Благовещенская
Гоголя  
Губернаторская 
Девичья
Екатеринославская
Куликовская
Лермонтовская
Мещанская 
Николаевская пл.
Николаевская ул.
Петровский пер.
Подгорная
Пушкинская
Рымарская
Садовая
Садово-Куликовская   
Скрипницкая
Слесарный пер.
Театральная пл.
Театральная горка 
Харьковская набережная
Черноглазовская
Чернышевская
Белгородская
ЖАТКИНСКИЙ ПРОЕЗД       Новое название
им. Карла Маркса
то же
Революции
Демченко
Свердлова
Мельникова
то же
Гражданская
Тевелева, потом Советской Украины
Короленко
пер. Короленко
то же
то же
то же
Чубаря
Дарвина
Воробьева
то же
пл. Поэзии
Театральный пер.
то же
маршала Бажанова
то же
начальная часть ул. Шевченко
Жаткинский въезд, пер. им. Эдгара Андре, Музыкальный переулок
                                       
Адрес красного кирпичного дома (в различное время)

Харьковская набережная 6 (2)
Жаткинский проезд 1, Жаткинский въезд 1
Куликовская 8/3, Мельникова 8/3
Пер. им. Эдгара Андрэ 1
Музыкальный пер. 1
Мельникова 8/1

Перечень использованных материалов

   1. Багалей Д.И., Миллер Д.П. «История г. Харькова за 250 лет его существования (до 1905 г.), Харьков, 1905 г.
   2. ж. «Театр и искусство» С.-Петербург, 1905, 1906, 1909, 1910, 1911, 1912, 1913, 1914, 1915 гг.
   3. спр. «Весь Харьков». Харьков – 1901, 1903, 1909, 1910, 1912, 1913, 1914, 1916, 1917, 1925, 1926, 1930, 1937 гг.
   4. газ. «Южный край». Харьков – 1902, 1907, 1908, 1914, 1915, 1916, 1017 гг.
   5. «Харьков» Путеводитель для туристов и экскурсантов. Х-в., 3-е изд. 1915 г.
   6. «Театральный журнал», Харьков, 1918 г.
   7. «Театральный курьер»,  Харьков, 1919 г.
   8. ж «Театральный вестник», Харьков, 1919 г.
   9. ж. «Театральные известия», Харьков, 1920 г.
  10.  ж. «Художественная мысль», Харьков, 1922 г.
  11. ж. «художественная жизнь», Харьков, 1922, 1923 г.
  12.  ж. «Нове мистецтво» Харків, 1925, 1926, 1928 р.
  13. «Театральная декада», Бюллетень, 1931, 1934 г.
  14.  «Архитекторы г. Харькова». Альбом №7 стр. 2-2, фотогр. №63, 64 Отдел краеведения ХГНБК
  15. Смолич Ю.К. «Про театр», Киев, 1977.
  16.  Харьков. Архитектура, памятники, новостройки (путеводитель). Харьков, 1985.
  17.  Черкашин Р. «Все виправдовувалося інтересами революції» "Веч. Харків", 1992, /31/III
Tags: Мой Харьков
Subscribe

  • Чехов и Харьков

    Из всех мест, в каких я был доселе, самое светлое воспоминание оставила во мне Венеция. Рим похож в общем на Харьков, а Неаполь грязен. А. П. Чехов…

  • (no subject)

    Тарнопольская Лидия Абрамовна Рабинович Марк Эммануилович Предисловие В этой невыдуманной повести рассказывается об истории одного маленького уголка…

  • (no subject)

    «В Харькове я попал в совершенно новый для меня мир. В числе моих особенностей всегда была повышенная восприимчивость к свету и воздуху, к…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments